chatlanin: (izba-chitalnya)
- Я б вашего гетмана,- кричал старший Турбин,- за устройство этой миленькой Украины, повесил бы первым! Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина! Полгода он издевался над русскими офицерами, издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию?..

— Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает: «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Михаил Булгаков, "Белая гвардия"


Бузина оставил интересное свидетельство как "українські письменники" Булгакова запрещали. Правда, в рамках своей апологетики "украины", опять сделал неверный вывод, что "из зависти".
На самом деле, при полном попустительстве кукурузника (накануне передавшего Украине Крым), это было одно из обычных проявлений петлюровщины и борьбы с русскостью, о чем писал Булгаков и что вылилось потом в Одесскую Хатынь и убийства на Донбассе.

В нынешнем году [2007 - ch.] выпадает печальная дата. Ровно полвека назад Киев покинул замечательный режиссер Леонид Варпаховский. Его выжил из города украинский Союз писателей. Причина? Варпаховский пытался поставить в Театре русской драмы "Дни Турбиных". А этого местные литературные воротилы вынести не могли. Ведь булгаковская пьеса наглядно демонстрировала провинциальное убожество их собственных сценических поделок.

Дворянин в мещанстве

Леонида Варпаховского занесло в наши края случайно. Москвич, дворянин, ученик Мейерхольда, почти двадцать лет он провел в ссылках и лагерях. Освободившись после смерти Сталина, жил в Тбилиси. В это время в Киеве ощущался острый дефицит режиссеров, и в 1955 году Театр им. Леси Украинки пригласил Варпаховского на работу.

"Он был потрясающе талантливым человеком, -- рассказывает завлит театра Борис Курицын, -- одновременно ставил спектакли в Русской драме, Театре им. Франко и в Опере. Представьте, в Оперном театре где-то до конца 90-х годов "Бал-маскарад" Верди шел в его постановке! Варпаховский заставил певцов не просто исполнять свои партии, ориентируясь на дирижерскую палочку, а играть как драматические актеры. Но когда его упрекнули в том, что он не оперный режиссер, Леонид Викторович тут же сел за рояль и сыграл увертюру".

В Русской драме особенным успехом пользовалась пьеса Гладкова "Давным-давно" в постановке Варпаховского. Современные зрители знают ее по экранизации Эльдара Рязанова под названием "Гусарская баллада". Но тогда телевизора еще не было, и публика валом валила на спектакль. Ободренный успехом, Леонид Викторович решил поставить "Дни Турбиных". Тем более, что еще в 30-е годы, до лагерного срока, он лично знал Булгакова.

Репетиции начались в январе 1955-го, а в мае следующего года спектакль был готов. Примечательная особенность манеры режиссера заключалась в том, что он всегда старался ставить для одного состава исполнителей. Дублеров не любил. Считал, что заменить можно только посредственность. В "Днях Турбиных" были задействованы тогдашние киевские "звезды". Полковника Турбина должен был играть Юрий Лавров – отец известнейшего до сих пор актера Кирилла Лаврова. Лариосика – Олег Борисов, еще не успевший прославиться своим Голохвастовым в "За двумя зайцами". Елену – Татьяна Семичева. А Николку – Николай Рушковский.

Сегодня в живых из них остались только Семичева, давно переехавшая в Москву, и Рушковский – народный артист Украины, до сих пор играющий в киевской Русской драме. Ему – восемьдесят два, но на вид больше шестидесяти пяти не дашь. "Мы приступили к репетициям с большим воодушевлением, -- говорит Николай Николаевич. – Булгаковская пьеса совершенно выбивалась из тогдашнего советского репертуара. Знаете, сколько "нужного" дерьма нам пришлось переиграть! Правда, я думал, что Варпаховский предложит мне Мышлаевского. Мне было тридцать. За моими плечами была война – с 1943-го года я служил в реактивной артиллерии. "Дни Турбиных" я уже видел в Москве, когда учился в школе-студии МХАТа. Роль Николки казалась слишком простой. Ну, что там играть? Вот Мышлаевский! Он завораживает с первого же момента, когда появляется на сцене – обмороженный, голодный, проклинающий все на свете… Но я был самым молодым в составе и понимал, что юнкер должен достаться мне".

Война на запрет

Травля премьеры была назначена на 9 июня 1956-го. Уже были отпечатаны афиши и проданы билеты сразу на четыре первых спектакля! И вдруг в газете "Радянська культура" появилась заметка некоего А. Козлова, в которой автор напал на еще не вышедший спектакль: "Разве это сочинение отражает героическую борьбу украинского народа, разве в нем показаны лучшие люди Украины, отдавшие жизнь за становление нового общественного строя? Бурные революционные дни Октября отображены в пьесе Булгакова сквозь призму восприятия белогвардейской семьи Турбиных, сужены до интересов затхлого дворянского мирка"… Критик обвинял театр в погоне за "кассой".

В те времена подобные статьи просто так не появлялись. Скоро стало ясно, что это только начало травли. В Минкультуры УССР обратились три "письменника", имена которых сейчас совершено неизвестны даже специалистам-литературоведам – Евгений Кравченко, Антон Хижняк и Василий Козаченко. Четвертого – Юрия Смолича – кое-кто еще может вспомнить. Да и то лишь благодаря мемуарам "Роздуми про неспокій".

Но вся эта четверка требовала одного – запрета пьесы Булгакова на киевской сцене. Когда сил их стало не хватать, к ним присоединился и пятый "однодумець" -- поэт Микола Бажан. Академик и председатель Союза писателей Украины, он был куда более знаменит, чем его коллеги, но не менее завистлив. В письме в Министерство культуры Бажан писал, что пьеса Булгакова еще в 20-е годы вызвала "активное возражение общественности" в Москве и на Украине, что "компетентные руководящие органы" дали тогда разрешение на ее постановку только во МХАТе, что роль трудящихся в ней не показана, что она "враждебна делу дружбы русского и украинского народов" и одновременно "льет воду на мельницу украинских националистов". В чем, в чем, а в петлюровщине Булгакова до этого еще никто не обвинял! Но Бажан умудрился навесить на него ярлык даже "националиста"!

Заговор "митців"

Борис Курицын, написавший целую книгу о Варпаховском, убежден, что "за демагогией украинских писателей скрывались не столько убеждения, сколько зависть к таланту Булгакова. Они чувствовали, что появление "Турбиных" обнажает убожество их официозной драматургии". Перепуганный Микола Бажан настолько рассвирепел, что требовал запретить "Дни Турбиных" во всех театрах страны и остановить экранизацию, которая планировалась на "Мосфильме"!
25 октября 1956 года в Театре русской драмы состоялся закрытый просмотр, на который были допущены только актеры, занятые в "Днях Турбиных", и чиновники министерства и Союза писателей. Не пускали даже всю остальную труппу! Замминистра культуры Куропатенко лично стоял на служебном входе и заворачивал людей! Он остановил даже Олега Борисова. Когда Борисов заявил, что он актер этого же театра, Куропатенко парировал его фразой: "Вы – актер, а я – министр!", забыв от волнения, что является только первым замом.

Представление началось с недоброго знака. В зале неожиданно погас свет. А по завершении спектакля пошло обсуждение. "Никаких художественных достоинств в пьесе нет!" -- орал Хижняк. "Лариосик, наверное, остался в Киеве, чтобы вредить советской власти", -- вторил ему Кравченко. "Булгаков – белогвардеец, -- подгавкивал Козаченко, -- на сороковом году советской власти нет смысла показывать пьесу о белогвардейцах!" А Смолич в истерике заявил, что украинский народ у Булгакова отсутствует, но при этом пьеса "сталкивает русский и украинский народы" и вообще "направлена на реабилитацию Петлюры".

Вняв этому бреду, где белогвардеец Булгаков обвинялся в сочувствии к петлюровцам, с которыми в юности воевал, Минкульт УССР запретил "Дни Турбиных". Смолич и Бажан могли быть довольны. "Это был удар для нас всех, -- вспоминает Николай Рушковский, -- через несколько лет нас заставили играть пьесу Смолича о взятии Котовским Одессы. Я даже не помню ее названия. Помню только, что все в ней было "правильно" -- "хорошие" красные против "плохих" белых. Я думаю, больше всего чиновники боялись той симпатии, которую вызывали герои Булгакова. Ведь глядя на них, становилось понятно – таких не убивать, а культивировать надо".

Весной 1957-го, понимая, что никаких перспектив в Киеве нет, Леонид Варпаховский уехал в Москву. Там он с успехом поставил новую редакцию "Дней Турбиных" во МХАТе. Союз "письменников" мог торжествовать победу на местном уровне. Но она была пирровой. Уничтожив последнего конкурента – покойного Булгакова – СПУ сделал уверенный шаг, который привел его к творческому ничтожеству – к тем протертым литературным штанам, в которых щеголяет эта организация сегодня.

Преданный даже Мейерхольдом

Варпаховскому выпала биография, во многом обычная для интеллигента сталинских времен. Родившись в семье адвоката, при советской власти он был исключен из Московского университета за дворянское происхождение. Тогда Леониду Викторовичу пришлось сходить на прием к самому наркому просвещения СССР Луначарскому. Будущий режиссер заявил, что его отца при царе выгоняли из того же университета за участие в студенческих волнениях, а его теперь – за контрреволюционное происхождение. Луначарский – тоже по происхождению дворянин, рассмеялся и вернул Варпаховского на учебу.

Всю жизнь Леонид Викторович считал себя учеником знаменитого Мейерхольда. Они долгое время работали вместе. В Государственном театре им. Мейерхольда Варпаховский был одним из режиссеров и сотрудником научно-исследовательской лаборатории. Тем не менее, когда органы в 1935 году потребовали у Мейерхольда справку о настроениях Варпаховского, тот написал: "На просьбу Вашу дать на Л.В. Варпаховского подробную политическую характеристику, с указанием в ней социально-политических, производственных и личных качеств, -- сообщаю следующее… Какие бы не выставлял Варпаховский доводы в свое оправдание – Директор Лаборатории (Вс. Мейерхольд) и директор ГосТИМа (он же) глубоко убежден в том, что в лице Варпаховского мы имеем тип, чуждый нам, с которым надо быть весьма и весьма осторожным". В этом же документе Леонид Викторович обвинялся в карьеризме, в использовании лаборатории "не столько в интересах театральной культуры Союза, сколько в интересах личных", а так же в "антисоветских методах работы".

Вернувшись из ГУЛАГа, Варпаховский лично переписал это письмо в архиве Мейерхольда, но свою "характеристику" учителю простил – ведь того во время репрессий вообще расстреляли. Когда я спросил Николая Рушковского, оставил ли Варпаховский после запрета "Дней Турбиных" какую-нибудь "историческую фразу", тот ответил: "Никакой. Ссылка и лагерь сделали его очень осторожным в выражениях. Он только любил повторять, что теперь работает год за два".

Куда трагичнее сложилась судьба прообраза штабс-капитана Мышлаевского – Петра Бржезицкого. Его историю раскопал в начале 90-х в архиве СБУ киевский исследователь Ярослав Тинченко. Артиллерист, командир дивизиона 70-й артбригады он прошел в окопах всю мировую войну. Юморист, бабник и выпивоха Бржезицкий был очень похож на того симпатягу, которого срисовал с него Булгаков. Рассказ писателя о боях под Киевом с петлюровцами передан со слов именно Бржезицкого, служившего в то время в офицерской дружине. Носило его по всем фронтам гражданской. Он воевал против красных даже на Дальнем Востоке у Колчака! В финале "Дней Турбиных" Мышлаевский собирается перейти к красным. В конце концов так поступил и его прообраз Бржезицкий. До 1922 года он служил старшим артиллеристом в Днепровской военной флотилии. А потом демобилизовался и работал грузчиком, десятником на стройке, числился на бирже труда безработным, пока его не подобрал Леонид Карум и не устроил читать военную химию на своей кафедре в Киевском нархозе. Но продолжалось его счастье недолго. В 1931-м Петра Бржезицкого арестовали по тому же делу "Весна". Погиб он через год в лагерях. Но от чего, не ясно. То ли был расстрелян, то ли умер от болезни.

Олесь Бузина, 23 марта 2007 года.

chatlanin: (izba-chitalnya)
Друзьям ("Нет, я не льстец...")

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нем кипит,
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно,
Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньи жизнь моя,
Влачил я с милыми разлуку,
Но он мне царственную руку
Простер - и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,
Освободил он мысль мою,
И я ль, в сердечном умиленьи,
Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:
Он горе на царя накличет,
Он из его державных прав
Одну лишь милость ограничит.

Он скажет; презирай народ,
Глуши природы голос нежный,
Он скажет: просвещенья плод -
Разврат и некий дух мятежный!

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.


1828

Первая встреча Государя Николая Павловича с Пушкиным состоялась в конце августа 1826 года, когда Император подписал резолюцию о вызове поэта в Москву. Александр Сергеевич был представлен Николаю I в Чудовом дворце. С этого времени между монархом и его подданным завязываются непростые отношения, вызывавшие в те времена много толков, так что поэт был вынужден объясниться с друзьями в стихотворении "Нет, я не льстец...".

Как бы то ни было, факты состоят в том, что после дуэли Пушкина на Черной речке Государь приказал своему личному врачу наблюдать за раненым, а после кончины поэта учредил Опеку над малолетними детьми и имуществом камер-юнкера А.С. Пушкина. Опека выплатила все частные долги Пушкина в размере 92,500 рублей, а Государь, в свою очередь, простил целиком долг поэта казне в размере 43,000 рублей. Итого, более 135 тысяч рублей. Это лишь долги, а ведь был ещё пенсион его жене и дочери до замужества, а сыновьям - до устройства на службу. Кроме того, были изданы произведения поэта, с перечислением гонорара семье.

chatlanin: (Default)
Originally posted by [profile] matveychev_oleg at Наше всё: мифы о Пушкине
3Потомок негров, роман со шпионкой, смерть от белой головы… Александр Сергеевич и сам немало сделал для того, чтобы его биография походила на легенду. «Вокруг света» разобрался, правда ли, что…


Пушкин, правнук африканца, выглядел как мулат

Нет. Хотя поэт «неполиткорректно» назвал себя «потомком негров безобразным», внешность Пушкина была вполне европеоидной. Жена его друга, Вера Нащокина, писала о поэте: «Невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами…» Два самых известных прижизненных портрета Пушкина, созданные Василием Тропининым и Орестом Кипренским, свидетельствуют о том же. В детстве Александр Сергеевич и вовсе был чуть ли не блондином. В стихотворении «Мой портрет», которое Пушкин написал в 14 лет, есть строки: «У меня свежий цвет лица, русые (blonds) волосы и кудрявая голова».


Пушкин вел свой род от карфагенского полководца Ганнибала

Нет. Прадед Пушкина по линии матери, «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал — эфиоп знатного рода, подростком попавший в Россию. Африканец получил имя Петр Петрович Петров, но предпочитал зваться Абрамом. Не ранее 1723 года он стал подписываться фамилией Ганнибал — по мнению писателя Владимира Набокова, изучавшего родословную Пушкина, в память об африканском стратеге III–II веков до н. э. А в «Немецкой биографии» Абрама, составленной его зятем Адамом Роткирхом, уже утверждалось, будто арап Петра — прямой потомок полководца, что, как выразился Набоков, «конечно же, чушь».


Read more... )



6 июня 1799 года в Москве родился Александр Сергеевич Пушкин
chatlanin: (izba-chitalnya)
Originally posted by [profile] svobodaradio at Народный роман


Александр Генис: В новом романе Сорокина “Манарага”, который мы недавно обсуждали с Борисом Парамоновым, речь идет о том, что в недалеком будущем повара-уголовники будут готовить изысканную еду, сжигая первоиздания знаменитых книг. В одном из эпизодов описывается “Мастер и Маргарита”. Цитирую Сорокина:

"Перед столом – жаровня. Рядом с ней – металлический кейс почтальонов. Официанты потчуют всех шампанским. Двое из них – в моем распоряжении. Переоблачившись, открываю кейс, достаю первое русскоязычное издание романа (1969, “Посев”, Франкфурт-на-Майне), кладу на серебряное блюдо, обношу клиентов" .

Меня это место удивило явной ошибкой. Впервые булгаковский шедевр появился в двух номерах журнала “Москва”, а именно – в 12-м номере за 1966 и 1-м за 1967 год. Таким образом, в этом году мы отмечаем 50-летие поистине народного романа, разошедшегося на поговорки, как “Горе от ума” и “Москва – Петушки”.



У микрофона – ведущий авторской рубрики “История чтения” Борис Михайлович Парамонов.

Борис Парамонов: Как же, очень хорошо помнится это событие – отнюдь не литературное только, и не только, так сказать, общекультурное, а пожалуй что историческое. Появилась не только ранее неизвестная замечательная книга, а открылся некий пласт русской жизни, русской истории. Некая альтернативная Россия появилась, какое-то чудесное воскрешение, я бы сказал, онтологического пласта русской жизни, в которой были такие люди, как Михаил Булгаков. Какой-то свет в окошке – само окошко появилось и приоткрылось в эту прежнюю русскую жизнь, к прежним русским людям, таким, как Булгаков. Повторяю – это было не только литературное впечатление.

Александр Генис: Все-таки, Борис Михайлович, такой книгой, жизнь раскрывающей, прежнюю русскую жизнь, была скорее у Булгакова "Белая гвардия". И культовый спектакль МХАТа "Дни Турбиных" по этой книге. Вот куда действительно ходили смотреть на прежнюю жизнь. И в этом смысле переименование книги было всячески уместным – ведь никакой, так сказать, белогвардейщины в спектакле не было, просто прежние люди и прежний быт с его знаменитым абажуром. И ни одного комиссара в роли положительного героя.

Борис Парамонов: В этом смысле, конечно, да, "Мастер и Маргарита" прежде всего книга, действие которой происходит в советской Москве…

Александр Генис: И в древнем Ерушалиме.

Борис Парамонов: …но эта Москва не менее фантастична, чем булгаковский Ерушалим. Потому что сюжет в этой самой советской Москве разворачивается самый что ни на есть метафизический – отнюдь не социалистическое строительство или борьба с накипью нэпа, как это тогда называлось. Фон советский, конечно, ощущается, советские реалии наличествуют: управдом-взяточник, а следовательно, и пресловутый квартирный вопрос, вполне советские учреждения, да и какие-то энергичные люди, о которых говорится в безличных предложениях ("на квартиру, конечно, съездили" и подобные неопределенно-личные фразы)…

Александр Генис: Чекисты то есть. Или вот такая деталь, характерная именно для начала тридцатых годов, – магазины торгсина, торгующие с иностранцами за валюту.

Борис Парамонов: Более того – замечательная глава "Сон Никанора Ивановича", в которой описана очень характерный сюжет нэповского совка – изъятие валюты или золота у потенциальных владельцев. Конечно, в соответствии с основным замыслом Булгаков в приземленный, так сказать, реализм не впадал – не писал, что главным методом этих допросов и следствий была так называемая “парилка”. Людей помещали в невыносимо натопленные помещения и держали до тех пор, постоянно подтапливая, пока они не выдерживали и не признавались. Эта сцена, как вы, Александр Александрович, конечно, помните, происходит у Булгакова как бы в оперном зале, где различные арии исполняются, типа "Люди гибнут за металл".

Александр Генис: Кстати, из любимой оперы Булгакова "Фауст" Гуно.

Борис Парамонов: Ну да, и вот, значит, этих буржуинов уговаривают, что за металл гибнуть не стоит, лучше от него отказаться и идти домой.

Александр Генис: Кстати, именно эта глава в журнальной публикации романа была подвергнута радикальному сокращению: всей этой оперы в ней не было.

Борис Парамонов: И рассказывали, что тогдашний редактор "Москвы" (Поповкин вроде бы его фамилия) такое сокращение сделал не цензуры убоявшись – цензура никаких сокращений не требовала, роман был разрешен к публикации, так сказать, принципиально, – а потому что ему, этому Поповкину, места в номере журнала не хватало для помещения собственного какого-то сочинения.

Александр Генис: Я по ходу нашего разговора погуглил этого Поповкина (да, именно так его звали), и обнаружилось, что он умер в феврале 1968 года – как раз на следующий год после публикации "Мастера и Маргариты".

Борис Парамонов: Отомстил ему Булгаков. Очередная глава в булгаковской посмертной мифологии. Много таких историй тогда рассказывали, а сейчас многое и напечатано из этого мифического фольклора. Например, рассказ кинорежиссера Наумова, собиравшегося вместе со своим соавтором Аловым ставить фильм по "Мастеру и Маргарите". Лег он спать, ночь уже, и вдруг звонок в дверь. Он в побежал открывать, в темноту споткнулся, ударился обо что-то ногой, открывает дверь: а там вдова Булгакова. И говорит она ему: знаете, не стоит делать такой фильм, Михаил Афанасьевич против. Наутро просыпается Наумов – это был сон, конечно, но смотрит на ногу, а там здоровенный синяк. И много подобных историй рассказывали, как срывалась та или иная попытка экранизировать рома.

Александр Генис: Ну, все-таки Бортко фильм снял, и не фильм, а целый сериал, пять серий. С хорошими актерами и очень хорошим текстом. Его знает наизусть все страна, которая повторяла за героями булгаковские слова.

Борис Парамонов: А я думаю, что от его работы никому ни жарко, ни холодно. Неинтересная он фигура для мистических сюжетов. Но я хочу вернуться на минуту к Поповкину, к этому сокращению, по существу изъятию главы из журнальной публикации. Когда вышло книжное издание "Мастера и Маргариты", вместе с "Белой гвардией" и "Театральным романом", тираж этого завлекательного издания был исчезающе мал, чтоб поменьше людям досталось. Распределили, наверно, по спискам в солидных организациях, среди солидных людей. И вот что тогда сделали за границей, в каком-то “вражеском” центре: скопировали это издание, полностью тождественным сделали – материал и оформление обложки, такая же бумага, те же выходные данные поставили. И щедро раздавали всем счастливчикам советским, которым случалось оказаться за границей. У меня у самого такое издание, уже эмигрантом здесь добыл. Причем раздавали бесплатно, в этом была идея этой акции.

Александр Генис: Ну что ж, это мистика вокруг романа, а какова она в самом романе?

Борис Парамонов: Ну, понятное дело, роман, в котором действует (скорее претерпевает) Христос в Иерусалиме и Сатана в Москве, не может не быть мистическим. Кстати, сам Булгаков в известном письме Сталину так и сказал: я – писатель мистический. Вот тут, из сопоставления этих имен – я имею в виду Булгакова и Сталина, – возникло некое убеждение (его можно назвать и предубеждением), что Мастер и Воланд – это переименованные (или не наименованные) Булгаков и Сталин. Мол, это роман о художнике и власти, тем более, что эту тему и сам Булгаков открыто ставил в других своих сочинениях.

Александр Генис: Пьеса "Кабала святош" и книга – биография Мольера.

Борис Парамонов: Да и переписка его со Сталиным на этот сюжет работала. В общем посчитали, что сюжетом не только романа, но и всей жизни Булгакова были его взаимоотношения со Сталиным, что хотел он, жаждал перетянуть Сталина на свою сторону. И вот, мол, поэтому Сталин хоть и Сатана, этот самый Воланд, но в то же время как бы положительный герой.

Александр Генис: Не зря Булгаков вспоминает Гете: “Я часть той силы, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо”.

Борис Парамонов: Так или иначе, Мастера он в конце концов спасает и отправляет его вместе с подругой в некий модифицированный рай, слушать Шуберта.

Александр Генис: Мне кажется, что этот рай можно трактовать иначе. Булгаков заканчивает свою любимую книгу тем, что возвращает героев туда, откуда взял: вместо жизни что той, что этой, – в литературу. Вот этот замечательный финальный абзац:

"Впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи...".

Этот дом – том на книжной полке. А тем, кто остался по другую сторону переплета, автор представляет альтернативный, ироничный конец – эпилог, из которого следует, что явление Воланда в Москву прошло для нее бесследно и ровном счетом ничего не изменило. С книгами это бывает, с людьми и даже дьяволом – тоже.

Борис Парамонов: Но можно в связи с финалом книги вспомнить и всем известную историю о телефонном звонке Булгакову Сталина, когда тот разрешил восстановить постановку "Дней Турбиных", да и Булгакова пристроил в штат Художественного театра, обеспечил его зарплатой.

К тому же Воланд и его адские силы расправляются с многочисленными врагами Мастера, каждому воздают по заслугам: у Берлиоза вообще башку оттяпали.

Александр Генис: Существует мнение, что этот сюжет в романе – расправа с врагами Мастера – отражение событий большого террора, когда на эшафот пошли сами приспешники Сталина.

Борис Парамонов: Да, есть такое мнение, но засвидетельствовать можно только некоторые записи в дневнике жены Булгакова, это в них встречается такой мотив. Мне же кажется, что дело куда серьезнее, мотив Сатаны и Мастера куда глубже. Это тема о демонизме самого художественного творчества, о сатанинских глубинах искусства, художественного сознания. О несовпадении, различии художества и морали, этического и эстетического. Еще светлый Пушкин говорил: поэзия противоположна нравственности или по крайней мере совсем другое.

Александр Генис: Но он же говорил и о несовместности гения и злодейства.

Борис Парамонов: В вопросительной форме: "Но гений и злодейство есть вещи несовместные – не так ли?". Вопрос остается без ответа – повисает в воздухе. И Пушкин же пишет "Пир во время чумы" – вот адекватная у него картина искусства среди мира зла и бедствий: оно, искусство, вдохновляется этими бедствиями, этим злом. Художественная деятельность – нечто в высшей степени проблематичное в смысле морали. Об этом много и с полным пониманием дела писал наш с вами, Александр Александрович, любимый писатель Томас Манн.

Александр Генис: Роман его "Доктор Фаустус" полностью подчинен этой теме.

Борис Парамонов: Не только. И есть у него одно в высшей степени провокативное эссе "Братец Гитлер". Он говорит там о некоем темном родстве художественного гения и тоталитарного диктатора, носителя зла. Там он в частности пишет о Гитлере:

"Гений означает качество, а не ранг, не степень достоинства (…) Я оставляю открытым вопрос, видела ли история человечества подобный случай "гения" на столь низкой моральной и духовной ступени и наделенного такой притягательной силой, как тот, ошеломленными свидетелями которого мы являемся (…) Всеобщий упадок нынешней Европы, наше время обезобразило столь многое: национальную идею, миф о социализме, философию жизни, власть иррационального, веру, юность, революцию. И вот теперь она подарила нам карикатуру на великого человека – нам ничего не остается, как примириться с исторической судьбой – быть современниками гения на таком уровне, с такими возможностями самооткровения".

Александр Генис: Все-таки карикатура, а не полное тождество.

Борис Парамонов: Еще бы! Только б этого не хватало. Так что на этом и сойдемся: какие б там глубины сатанинские ни открывались в душе и работе художника, но Сталин не Булгаков, а Булгаков не Сталин. И вообще Гитлеры-Сталины приходят и уходят, а Булгаков остается с нами.

chatlanin: (think different)
Из "Дневника" Юрия Нагибина:

Халтура заменила для меня водку. Она почти столь же успешно хотя и с большим вредом позволяет отделаться от себя. Если бы родные это поняли, они должны были бы повести такую же самоотверженную борьбу с моим пребыванием за письменным столом, как прежде с моим пребыванием за бутылкой. Ведь и то, и другое - разрушение личности. Только халтура - более убийственное.

Нагибин часто переживал о том, что ему приходится писать не то, что он думает на самом деле. Но писатель оправдывает себя так: "я мог зарабатывать только пером. И на мне было ещё три человека. Берут - хорошо, дают деньги. Я приезжаю домой - там радовались".
Временами Юрию Марковичу приходилось выдумывать статьи и выдавать их за реальную жизнь для того, чтобы хоть как-то выжить: "один раз продержался на том, что писал месяц для газеты о Сталинском избирательном округе. (Это было в 1950 году). А там у меня какие-то цыгане табором приходят голосовать за Сталина с песнями-плясками, а их не пускают. Они кричат, что хотят отдать свои голоса за любимого вождя… Грузинский лётчик-инвалид, сбитый в бою, приползает на обрубках… Редактор спрашивает: „Скажите, что-нибудь из этого всё-таки было?“. Я говорю: „Как вы считаете, могло быть?“. Он: „Но мы же могли сесть!“. Но не только не сели, а ещё и премиальные получили!"

chatlanin: (izba-chitalnya)
Даниил Иванович Хармс (Ювачев) родился в семье революционера-народовольца, после каторги в корне пересмотревшего свои взгляды и ставшего духовным писателем, в какой-то степени повторив судьбу Достоевского. А сам Хармс был планомерно уничтожаем властями почти в унисон с Булгаковым, пока не был уничтожен окончательно через два года после смерти Михаила Афанасьевича.
Потомственный петербуржец, он всю жизнь прожил в этом городе и погиб 2 февраля 1942 года в психиатрическом отделении тюремной больницы в "Крестах", в наиболее тяжелый по количеству голодных смертей месяц. Якобы жизнь писателя в Новосибирске после ареста оказалась враньем его палачей.
Далее материал от Валентина Барышникова.
Непатриот Хармс

"Тогда он опять ослеп и почувствовал, что его держат и подымают по лестнице. А наверху был такой разговор: – Ведите, – сказал невидимый человек. – Ведем, – ответили невидимые люди. – Сюда, – сказал невидимый человек. – Понятно, – ответили невидимые люди. – Привели? – спросил невидимый человек. – Он тут, – ответили невидимые люди. Павленька вытянулся и произнес очень тонким голосом: – Я спел. – Пали, – сказал невидимый человек, и Павленька упал, обливаясь кровью".

Это фрагмент одного из "хармсианских" рассказов писателя и искусствоведа Всеволода Петрова, в конце 30-х годов входившего в круг друзей Даниила Хармса. К тому времени Хармс, уже переживший арест и высылку вместе с другими членами литературного объединения ОБЭРИУ по обвинению в участии в "антисоветской группе писателей", был практически лишен возможности зарабатывать писательским трудом. Петров так описывал тогдашнее мироощущение Хармса: "Он думал о войне с ужасом и отчаянием и знал наперед, что она принесет ему смерть; он и вправду не пережил войну, хотя гибель пришла к нему, быть может, не тем путем, какого он тогда страшился". Хармс был арестован 23 августа 1941 года по обвинению в распространении клеветнических и пораженческих настроений. Ему приписывали такие слова: "Форму я не одену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боев с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в них из этого же пулемета". Хармс симулировал сумасшествие, чтобы избежать расстрела, был помещен в психиатрическую лечебницу и умер в тюремной больнице 2 февраля 1942 года – в один из самых голодных месяцев блокады Ленинграда. Предполагается, что он похоронен в братской могиле на Пискаревском кладбище.

75 лет спустя, в начале февраля 2017 года, Хармса поминали в блогах, публикациях, социальных сетях, помещая его последние, из следственного дела, фотографии и цитаты из произведений.

Хармс был реабилитирован и стал популярным – в первую очередь как автор смешных абсурдистских, отвлеченных текстов и превосходной детской поэзии. Его отторжение советской власти и непатриотичное отношение к войне вряд ли столь же широко известны (а последнее могло бы быть сочтено предосудительным и даже кощунственным и с точки зрения сегодняшней "патриотической" риторики в России, несмотря на все ужасы, выпавшие на долю Хармса в сталинском Советском Союзе).

Многие его биографы считают наветом доносчика процитированные высказывания Хармса из дела: "я буду стрелять не в немцев, а в них из этого же пулемета". Спор о том, можно ли доверять показаниям доносчиков, уже состоялся три года назад между историком литературы Валерием Шубинским и литературоведом Глебом Моревым.

Шубинский отвергал версию о "пронемецких симпатиях и сознательном пораженчестве" Даниила Хармса и Александра Введенского. Морев же считал неправильным представлять писателей безвольными жертвами репрессий: "Оба погибли, оказавшись среди людей, чья вина, с точки зрения советской власти, заключалась в том, что в условиях начавшейся войны с немцами они, скажем осторожно, с одной стороны, не выражали поддержки советской власти и ее Красной армии и с другой – не демонстрировали ненависти к противнику".

Вот некоторые свидетельства отношения Хармса к войне, приведенные в этой полемике – и доносчика, и друзей и знакомых Хармса:

Из дела НКВД (на основании показаний доносчика) )
chatlanin: (Default)
3 февраля 1863 года в "Ведомостях С.-Петербургской городской полиции" было опубликовано объявление:
Потеря рукописи. В воскресенье, 3 февраля, во втором часу дня, проездом по Большой Конюшенной от гостиницы Демута до угольного дома Каера, а оттуда через Невский проспект, Караванную и Семеновский мост до дома Краевского на углу Литейной и Бассейной обронен сверток, в котором находились две прошнурованные по краям рукописи с заглавием «Что делать?». Кто доставит этот сверток в означенный дом Краевского, к Некрасову, тот получит пятьдесят рублей серебром.
В роли рассеянного выступил редактор журнала "Современник" Николай Некрасов, а автором рукописи был находившийся в Петропавловской крепости Николай Чернышевский. К счастью или скорее, к несчастью, но в тот же день рукопись вернул нашедший ее бедный чиновник.
В этом непримечательном проишествии, как в капле, отразилась вся Россия. Редактор журнала, он же - дворянин, помещик и хороший поэт, разделяющий революционные взгляды политических арестантов. Возможность запросто найти на улице рукопись романа, которому суждено стать знаменитым. И наконец, сам автор - из семьи священника, в прошлом недоучившийся семинарист и школьный учитель, а ныне - заключенный и каторжанин.

September 2017

S M T W T F S
     1 2
34 5 6 7 89
10 11 12 13 14 1516
171819 20 21 2223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 06:43 pm
Powered by Dreamwidth Studios