chatlanin: (izba-chitalnya)
Не знаю, как будет при вас, а при нас
ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела

Светлейший князь и малоросс Александр Безбородко молодым дипломатам


Полная надежд радость поколения победителей, сокрушившего фашизм и поднявшего Родину на такую недосягаемую высоту, так что уже во всем мире ни одна пушка не смела выстрелить.

И удивительно, насколько потомки оказались продажны, бездарны и глупы, что не только допустили врага до ворот и сами открыли их ему, но и взорвали свой собственный город.



Когда с вершины завоеванной,
Глядишь ты, Родина, вперед
Твой взгляд, высокий и взволнованный
Невольно за сердце берет.


И видится тот час завещанный,
Ничем не омраченный час
Когда войну забудут женщины
Уже спокойные за нас.

И мир свободой не надышится,
И до звезды подать рукой,
И радость навсегда пропишется
Под каждой крышею людской.

И гордостью душа охвачена,
И торжествует жизнь вокруг,
И молодость не зря потрачена
И человек мне брат и друг.

Земля для счастья станет тесною
И станут люди все дружить
И станет жизнь прекрасной песнею
И мы в то время будем жить!

chatlanin: (Default)
Originally posted by [profile] pereklichka at Памятник Александру III в Новосибирске


Там, где небо прошито дробью
Звёзд, вспоровших полночный мрак,
Император застыл над Обью,
Чуть замедлив суровый шаг.

На железном его мундире –
Двух столетий седая мгла,
Неоглядная ширь Сибири
У подножья его легла.

Император! Из тёмной сини
Он глядит сквозь круженье лет,
И на плечи его Россия
Давит тяжестью эполет.

Этот памятник–наважденье,
Будто вещий державный Рок,
Знаменует собой рожденье
Транссибирских стальных дорог.

Над Байкальскою хмурой бездной,
Над Алтайскою цепью гор
Волей царственною, железной,
Вековечный пробит простор,
Чтоб столетия неустанно
Мчал Империи вал стальной
До Великого океана,
До предела, на край земной!

Миротворец, строитель, воин,
Божьей милостью Государь
Твёрдо–холоден и спокоен…
Но – густеет ночная хмарь,

Меркнут звёзды, звереет ветер,
Вырастает чумной фантом, –
Нет покоя на этом свете,
Нет забвенья на свете том.

Лишь года пролетают тенью…
Но – стоит пред бесовской тьмой
Этот памятник–наважденье,
Строгий символ Руси живой!

Д. Кузнецов
__________________
На фото – памятник Императору Александру III, работы С.Щербакова, установленный летом 2012 года в Новосибирске.
chatlanin: (leni)
Царствия Небесного Евгению Александровичу Евтушенко. Ещё один шестидесятник, человек, олицетворявший целую эпоху и делавший её.

Лучшей памятью для поэта останутся его стихи.

Зашумит ли клеверное поле

Зашумит ли клеверное поле,
заскрипят ли сосны на ветру,
я замру, прислушаюсь и вспомню,
что и я когда-нибудь умру.

Но на крыше возле водостока
встанет мальчик с голубем тугим,
и пойму, что умереть — жестоко
и к себе, и, главное, к другим.

Чувства жизни нет без чувства смерти.
Мы уйдем не как в песок вода,
но живые, те, что мертвых сменят,
не заменят мертвых никогда.

Кое-что я в жизни этой понял,—
значит, я недаром битым был.
Я забыл, казалось, все, что помнил,
но запомнил все, что я забыл.

Понял я, что в детстве снег пушистей,
зеленее в юности холмы,
понял я, что в жизни столько жизней,
сколько раз любили в жизни мы.

Понял я, что тайно был причастен
к стольким людям сразу всех времен.
Понял я, что человек несчастен,
потому что счастья ищет он.

В счастье есть порой такая тупость.
Счастье смотрит пусто и легко.
Горе смотрит, горестно потупясь,
потому и видит глубоко.

Счастье — словно взгляд из самолета.
Горе видит землю без прикрас.
В счастье есть предательское что-то —
горе человека не предаст.

Счастлив был и я неосторожно,
слава богу — счастье не сбылось.
Я хотел того, что невозможно.
Хорошо, что мне не удалось.

Я люблю вас, люди-человеки,
и стремленье к счастью вам прощу.
Я теперь счастливым стал навеки,
потому что счастья не ищу.

Мне бы — только клевера сладинку
на губах застывших уберечь.
Мне бы — только малую слабинку —
все-таки совсем не умереть.
* * *

Я не сдаюсь, но все-таки сдаю,
Я в руки брать перо перестаю,
И на мои усталые уста
пугающе нисходит немота.

Но слышу я, улегшийся в постель,
Как что-то хочет рассказать метель.
И как трамваи в шуме городском
Звенят печально каждый о своем.

Пытаются шептать клочки афиш,
Пытается кричать железо крыш.
И в трубах петь пытается вода.
И так мычат беззвучно провода.

Вот также люди, если плохо им
Не могут рассказать всего другим.
Наедине с собой они молчат
Или вот так же горестно мычат.

И вот я снова за столом своим.
Я как возможность высказаться им.
А высказать других, о них скорбя
И есть возможность высказать себя.
1989

* * *

Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую,
Начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,
Задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю
И вновь прихожу к невозможности истолковать.

Сережка ольховая, легкая, будто пуховая,
Но сдунешь ее - все окажется в мире не так,
И, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая,
Когда в ней ничто не похоже на просто пустяк.

Сережка ольховая выше любого пророчества.
Тот станет другим, кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется,-
Когда изменяемся мы, изменяется мир.

Яснеет душа, переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших и даже предавших,- прости.
Прости и пойми, если даже разлюбит любимая,
Сережкой ольховой с ладони ее отпусти.
Идут белые снеги...

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.



Ольшанский:

Евгений Александрович Евтушенко прожил почти сто лет - во всяком случае, самую интересную их часть.
Он написал несколько десятков вроде бы очень простых, но волшебных стихов, которые полвека спустя все помнят наизусть, носил рубашки и кепки всех возможных цветов, объехал все континенты и переплыл все моря и океаны, напечатал тьму неизвестных поэтов, выступал перед миллионерами и пенсионерками, раздал миллион автографов, четыре раза женился, родил пятерых сыновей, стал символом лучшего десятилетия в истории человечества, попал на обложку "Тайм" (красивую!), участвовал во всем, что попадалось под руку, избирался депутатом самого увлекательного парламента в русской истории, любил Советский Союз и Америку (взаимно!), помог целой толпе народа, придерживался глубоко устаревших по нашим людоедским временам левых взглядов, знал толк в ресторанах, красавицах и других знаменитостях, со всеми дружил, любил жить и умер не худшей смертью.
И я желаю всем тем занудам, для кого он теперь недостаточно антисоветский или недостаточно гениальный, - хотя бы маленькую часть той жизни, которую создал себе он.
Евтушенко с ними бы тоже поделился.
В отличие от зануд, он был человек веселый и щедрый.

chatlanin: (think different)
Стихи покойного Горчева, прямо скажем, не шедевр и местами натужное подражательство Хармсу.

Но вот в этих что-то есть:

Хорошо б напиться пива
и скакать по косогорам,
пред вакханками младыми
гениталием тряся.

Или, скажем, в женской бане,
притворившись кочегаром,
дёргать голых баб за титьки,
разводным грозя ключом.

А потом, пятнадцать суток
отсидев за хулиганство,
выйти утром на свободу
и заплакать как дитя.

Потому что солнце светит,
потому что снег растаял,
потому что в синем небе
проплывают облака.

* * *

Вон мимо нашего окна
плывёт корабль из Майами,
прекрасный, словно хрен в стакане,
и пассажиры с бодуна
на нас взирают без приязни
и удирают, из боязни
услышать наши имена.


* * *

А восьмого числа в темном небе явилось знаменье.
Люди шли по домам, притворяясь, что весь этот шум не про них.
Но в тот вечер упала куда-то кривая рождений
и безумный поэт (жаль, не я) сочинил неразборчивый стих.

Но никто не висел в эту ночь на подтяжках в сортире.
И никто в эту ночь не кричал под тоскливой луной.
Все отправились спать, наглотавшись картошек в мундире,
к толстым женам своим повернувшись бездушной спиной.

Лично я в эту ночь в кухне мясо рубил мясорубкой,
затаенно мечтал о с начесом китайском белье.
Мимо брел таракан с помраченным отравой рассудком
и погиб на бескрайнем и липком кухонном столе.

Я ж не стал погибать, а напротив - напившись с варением чаю,
лег в кровать, чрезвычайно довольный своею судьбой.
Третий ангел вздохнул и, пожав виновато плечами,
улетел, громыхая впотьмах золотою трубой.

chatlanin: (leni)
В Итальянский поход Суворова, в северной части Италии, казачий разъезд наскочил на конную группу французов; казаки ринулись с пиками наперевес на французов, и станичник Туроверов “насадил” на пику французского маршала Жубера. Это было в конце 18-го века, а в 60-х годах нашего 20-го века донской казак, родившийся в Париже, — Николай Александрович Туроверов, женился на пра-пра-правнучке маршала Жубера.

Завершим ли мы когда-нибудь свою гражданскую войну? Со смертельным противостоянием красных и белых, сталинистов, монархистов, советских и антисоветчиков, украинствующих, литвинствующих и прочих неРоссий?
Я не про единомыслие, которое невозможно, и не про пацифизм. Я про то, что сегодня люди, некогда жившие (или даже еще живущие) в одной стране и принадлежащие одному народу, уже расчеловечены и готовы грызть друг другу глотки, а не искать пути к восстановлению разрушенного государства и разорванной ткани истории.

Казачий поэт Николай Туроверов (1899-1972), прошедший весь скорбный путь Добровольческой армии и окончивший жизнь на чужбине, оставил нам свое завещание.

Читать далее )

chatlanin: (leni)
Говорят "всё течет, всё меняется". А вот и нет - есть в мире что-то неизменно-незыблемое! Например, пидарасы с ТВ.
13 лет прошло, а ничего не поменялось!



Originally posted 2004-01-01 21:46:00 by [livejournal.com profile] e_dikiy at (навеяно просмотром ТВ)
Открытое письмо Народной Артистке России Пугачевой А.Б.

Глубоковажаемая Алла Борисовна!

Идите, пожалуйста, нахуй.

И заберите, пожалуйста, туда ваших пидаров и выблядков.

С неизменным уважением,
Ефим Дикий,
поклонник Вашего таланта



Постоянство веселья и грязи
Даниил Хармс

Вода в реке журчит, прохладна,
И тень от гор ложится в поле,
и гаснет в небе свет. И птицы
уже летают в сновиденьях.
А дворник с черными усами
стоит всю ночь под воротами,
и чешет грязными руками
под грязной шапкой свой затылок.
И в окнах слышен крик веселый
и топот ног, и звон бутылок.

Проходит день, потом неделя,
потом года проходят мимо,
и люди стройными рядами
в своих могилах исчезают.
А дворник с черными усами
стоит года под воротами,
и чешет грязными руками
под грязной шапкой свой затылок.
И в окнах слышен крик веселый
и топот ног, и звон бутылок.

Луна и солнце побледнели,
созвездья форму изменили.
Движенье сделалось тягучим,
и время стало, как песок.
А дворник с черными усами
стоит опять под воротами
и чешет грязными руками
под грязной шапкой свой затылок.
И в окнах слышен крик веселый
и топот ног, и звон бутылок.


14 октября 1933 года.
chatlanin: (leni)
Саша Черный. КРЕЙЦЕРОВА СОНАТА

Квартирант сидит на чемодане
И задумчиво рассматривает пол:
Те же стулья, и кровать, и стол,
И такая же обивка на диване,
И такой же «бигус» на обед, –
Но на всём какой-то новый свет.

Блещут икры полной прачки Фёклы.
Перегнулся сильный стан во двор.
Как нестройный, шаловливый хор,
Верещат намыленные стёкла,
И заплаты голубых небес
Обещают тысячи чудес.

Квартирант сидит на чемодане.
Груды книжек покрывают пол.
Злые стекла свищут: эй, осёл!
Квартирант копается в кармане,
Вынимает стёртый четвертак,
Ключ, сургуч, копейку и пятак...

За окном стена в сырых узорах,
Сотни ржавых труб вонзились в высоту,
А в Крыму миндаль уже в цвету...
Вешний ветер закрутился в шторах
И не может выбраться никак.
Квартирант пропьёт свой четвертак!

Так пропьёт, что небу станет жарко.
Стёкла вымыты. Опять тоска и тишь.
Фёкла, Фёкла, что же ты молчишь?
Будь хоть ты решительной и яркой:
Подойди, возьми его за чуб
И ожги огнём весенних губ...

Квартирант и Фёкла на диване.
О, какой торжественный момент!
«Ты – народ, а я – интеллигент, –
Говорит он ей среди лобзаний, –
Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоём,
Я тебя, а ты меня – поймём...»


1909

chatlanin: (leni)
Саша Черный. ОБСТАНОВОЧКА

Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом.
Жена на локоны взяла последний рубль.
Супруг, убитый лавочкой и флюсом,
Подсчитывает месячную убыль.

Кряхтят на счетах жалкие копейки:
Покупка зонтика и дров пробила брешь,
А розовый капот из бумазейки
Бросает в пот склонившуюся плешь.

Над самой головой насвистывает чижик
(Xоть птичка божия не кушала с утра).
На блюдце киснет одинокий рыжик,
Но водка выпита до капельки вчера.

Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,
В наплыве счастия полуоткрывши рот, -
И кошка, мрачному предавшись пессимизму,
Трагичным голосом взволнованно орет.

Безбровая сестра в облезлой кацавейке
Насилует простуженный рояль,
А за стеной жиличка-белошвейка
Поет романс: «Пойми мою печаль…»

Как не понять?! В столовой тараканы,
Оставя черствый хлеб, задумались слегка,
В буфете дребезжат сочувственно стаканы,
И сырость капает слезами с потолка.


1909

chatlanin: (Default)
Больному

Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет - то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...
Есть незримое творчество в каждом мгновеньи -
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья -
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...
Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?
Если сам я угрюм, как голландская сажа
- Улыбнись, улыбнись на сравненье мое!),
Этот черный румянец - налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копье.
Подожди! Я сживусь со своим новосельем -
Как весенний скворец запою на копье!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпье.
Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю - ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.
Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.
Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай - и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.
Есть еще острова одиночества мысли -
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли -
Можешь думать... и камешки в воду бросать...
А вопросы... Вопросы не знают ответа -
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.
1910

chatlanin: (Default)
Сын артиллериста

Был у майора Деева
Товарищ – майор Петров,
Дружили еще с гражданской,
Еще с двадцатых годов.
Вместе рубали белых
Шашками на скаку,
Вместе потом служили
В артиллерийском полку.
А у майора Петрова
Был Ленька, любимый сын,
Без матери, при казарме,
Рос мальчишка один.
Если Петров в отъезде, -
Бывало, вместо отца
Друг его оставался
Для этого сорванца.
Вызовет Деев Леньку:
- А ну, поедем гулять:
Сыну артиллериста
Пора к коню привыкать! -
С Ленькой вдвоем поедет
В рысь, а потом в карьер.
Бывало, Ленька спасует,
Взять не сможет барьер,
Свалится и захнычет.
– Понятно, еще малец! -
Деев его поднимет,
Словно второй отец.
Посадит снова на лошадь:
- Учись, брат, барьеры брать!
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла! -
Такая уж поговорка
У майора была.

Прошло еще два-три года,
И в стороны унесло
Деева и Петрова
Военное ремесло.
Уехал Деев на север
И даже адрес забыл.
Увидеться - это б здорово!
А писем он не любил.
Но оттого, должно быть,
Что сам уж детей не ждал,
О Леньке с какой-то грустью
Часто он вспоминал.
Десять лет пролетело.
Кончилась тишина,
Громом загрохотала
Над Родиною война.
Деев дрался на Севере;
В полярной глуши своей
Иногда по газетам
Искал имена друзей.
Однажды нашел Петрова:
«Значит, жив и здоров!»
В газете его хвалили,
На Юге дрался Петров.
Потом, приехавши с Юга,
Кто-то сказал ему,
Что Петров Николай Егорыч,
Геройски погиб в Крыму.
Деев вынул газету,
Спросил: «Какого числа?» -
И с грустью понял, что почта
Сюда слишком долго шла...
А вскоре в один из пасмурных
Северных вечеров
К Дееву в полк назначен
Был лейтенант Петров.
Деев сидел над картой
При двух чадящих свечах.
Вошел высокий военный,
Косая сажень в плечах.
В первые две минуты
Майор его не узнал.
Лишь басок лейтенанта
О чем-то напоминал.
- А ну, повернитесь к свету, -
И свечку к нему поднес.
Все те же детские губы,
Тот же курносый нос.
А что усы - так ведь это
Сбрить! - и весь разговор,
- Ленька? - Так точно, Ленька,
Он самый, товарищ майор!
- Значит, окончил школу,
Будем вместе служить.
Жаль, до такого счастья
Отцу не пришлось дожить. -
У Леньки в глазах блеснула
Непрошеная слеза.
Он, скрипнув зубами, молча
Отер рукавом глаза.
И снова пришлось майору,
Как в детстве, ему сказать:
- Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла! -
Такая уж поговорка
У майора была.
А через две недели
Шел в скалах тяжелый бой,
Чтоб выручить всех, обязан
Кто-то рискнуть собой.
Майор к себе вызвал Леньку,
Взглянул на него в упор.
- По вашему приказанью
Явился, товарищ майор.
- Ну что ж, хорошо, что явился.
Оставь документы мне.
Пойдешь один, без радиста,
Рация на спине.
И через фронт, по скалам,
Ночью в немецкий тыл
Пройдешь по такой тропинке,
Где никто не ходил.
Будешь оттуда по радио
Вести огонь батарей.
Ясно? - Так точно, ясно.
- Ну, так иди скорей.
Нет, погоди немножко. -
Майор на секунду встал,
Как в детстве, двумя руками
Леньку к себе прижал. -
Идешь на такое дело,
Что трудно прийти назад.
Как командир, тебя я
Туда посылать не рад.
Но как отец... Ответь мне:
Отец я тебе иль нет?
- Отец, - сказал ему Ленька
И обнял его в ответ.
- Так вот, как отец, раз вышло
На жизнь и смерть воевать,
Отцовский мой долг и право
Сыном своим рисковать,
Раньше других я должен
Сына вперед послать.
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла! -
Такая уж поговорка
У майора была.
- Понял меня? – Все понял.
Разрешите идти? - Иди! -
Майор остался в землянке,
Снаряды рвались впереди.
Где-то гремело и ухало.
Майор следил по часам.
В сто раз ему было б легче,
Если бы шел он сам.
Двенадцать... Сейчас, наверно,
Прошел он через посты,
Час... Сейчас он добрался
К подножию высоты.
Два... Он теперь, должно быть,
Ползет на самый хребет.
Три... Поскорей бы, чтобы
Его не застал рассвет.
Деев вышел на воздух -
Как ярко светит луна,
Не могла подождать до завтра,
Проклята будь она!
Всю ночь, шагая как маятник,
Глаз майор не смыкал,
Пока по радио утром
Донесся первый сигнал:
- Все в порядке, добрался.
Немцы левей меня,
Координаты три, десять,
Скорей давайте огня! -
Орудия зарядили,
Майор рассчитал все сам,
И с ревом первые залпы
Ударили по горам.
И снова сигнал по радио:
- Немцы правей меня,
Координаты пять, десять,
Скорее еще огня!
Летели земля и скалы,
Столбом поднимался дым,
Казалось, теперь оттуда
Никто не уйдет живым.
Третий сигнал по радио:
- Немцы вокруг меня,
Бейте четыре, десять,
Не жалейте огня!
Майор побледнел, услышав:
Четыре, десять - как раз
То место, где его Ленька
Должен сидеть сейчас.
Но, не подавши виду,
Забыв, что он был отцом,
Майор продолжал командовать
Со спокойным лицом:
«Огонь!» - летели снаряды.
«Огонь!» - заряжай скорей!
По квадрату четыре, десять
Било шесть батарей.
Радио час молчало,
Потом донесся сигнал:
- Молчал: оглушило взрывом.
Бейте, как я сказал.
Я верю, свои снаряды
Не могут тронуть меня.
Немцы бегут, нажмите,
Дайте море огня!
И на командном пункте,
Приняв последний сигнал,
Майор в оглохшее радио,
Не выдержав, закричал:
- Ты слышишь меня, я верю:
Смертью таких не взять.
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла! -
Такая уж поговорка
У майора была.
В атаку пошла пехота -
К полудню была чиста
От убегавших немцев
Скалистая высота.
Всюду валялись трупы,
Раненый, но живой
Был найден в ущелье Ленька
С обвязанной головой.
Когда размотали повязку,
Что наспех он завязал,
Майор поглядел на Леньку
И вдруг его не узнал:
Был он как будто прежний,
Спокойный и молодой,
Все те же глаза мальчишки,
Но только... совсем седой.
Он обнял майора, прежде
Чем в госпиталь уезжать:
- Держись, отец: на свете
Два раз не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла! -
Такая уж поговорка
Теперь у Леньки была...
Вот такая история
Про славные эти дела
На полуострове Среднем
Рассказана мне была.
А вверху, над горами,
Все та же плыла луна,
Близко грохали взрывы,
Продолжалась война.
Трещал телефон, и, волнуясь,
Командир по землянке ходил,
И кто-то так же, как Ленька,
Шел к немцам сегодня в тыл.

1941
Смерть друга

Памяти Евгения Петрова

Неправда, друг не умирает,
Лишь рядом быть перестает.
Он кров с тобой не разделяет,
Из фляги из твоей не пьет.

В землянке, занесен метелью,
Застольной не поет с тобой
И рядом, под одной шинелью,
Не спит у печки жестяной.
Но все, что между вами было,
Все, что за вами следом шло,
С его останками в могилу
Улечься вместе не смогло.
Упрямство, гнев его, терпенье -
Ты все себе в наследство взял,
Двойного слуха ты и зренья
Пожизненным владельцем стал.
Любовь мы завещаем женам,
Воспоминанья – сыновьям,
Но по земле, войной сожженной,
Идти завещано друзьям.
Никто еще не знает средства
От неожиданных смертей.
Все тяжелее груз наследства,
Все уже круг твоих друзей.
Взвали тот груз себе на плечи,
Не оставляя ничего,
Огню, штыку, врагу навстречу,
Неси его, неси его!
Когда же ты нести не сможешь,
То знай, что, голову сложив,
Его всего лишь переложишь
На плечи тех, кто будет жив.
И кто-то, кто тебя не видел,
Из третьих рук твой груз возьмет,
За мертвых мстя и ненавидя,
Его к победе донесет.

1942

Английское военное кладбище в Севастополе

Здесь нет ни остролистника, ни тиса.
Чужие камни и солончаки,
Проржавленные солнцем кипарисы
Как воткнутые в землю тесаки.

И спрятаны под их худые кроны
В земле, под серым слоем плитняка,
Побатальонно и поэскадронно
Построены британские войска.
Шумят тяжелые кусты сирени,
Раскачивая неба синеву,
И сторож, опустившись на колени,
На aнглийский манер стрижет траву.
К солдатам на последние квартиры
Корабль привез из Англии цветы,
Груз красных черепиц из Девоншира,
Колючие терновые кусты.
Солдатам на чужбине лучше спится,
Когда холмы у них над головой
Обложены английской черепицей,
Обсажены английскою травой.
На медных досках, на камнях надгробных,
На пыльных пирамидах из гранат
Английский гравер вырезал подробно
Число солдат и номера бригад.
Но прежде чем на судно погрузить их,
Боясь превратностей чужой земли,
Все надписи о горестных событьях
На русский второпях перевели.
Бродяга-переводчик неуклюже
Переиначил русские слова,
В которых о почтенье к праху мужа
Просила безутешная вдова:
«Сержант покойный спит здесь. Ради бога,
С почтением склонись пред этот крест!»
Как много миль от Англии, как много
Морских узлов от жен и от невест.
В чужом краю его обидеть могут,
И землю распахать, и гроб сломать.
Вы слышите! Не смейте, ради бога!
Об этом просят вас жена и мать!
Напрасный страх. Уже дряхлеют даты
На памятниках дедам и отцам.
Спокойно спят британские солдаты.
Мы никогда не мстили мертвецам.

1939

* * *

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, -
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Корреспондентская застольная

От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли,
С «лейкой» и с блокнотом,
А то и с пулеметом
Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,
Песню не заваришь,
Так давай по маленькой хлебнем!
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнем.
Есть, чтоб выпить повод -
За военный провод,
За «У-2», за «эмку», за успех...
Как пешком шагали,
Как плечом толкали,
Как мы поспевали раньше всех.
От ветров и водки
Хрипли наши глотки.
Но мы скажем тем, кто упрекнет:
- С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год.
Там, где мы бывали,
Нам танков не давали,
Репортер погибнет - не беда.
Но на «эмке» драной
И с одним наганом
Мы первыми въезжали в города.
Помянуть нам впору
Мертвых репортеров.
Стал могилой Киев им и Крым.
Хоть они порою
Были и герои,
Не поставят памятника им.
Так выпьем за победу,
За свою газету,
А не доживем, мой дорогой,
Кто-нибудь услышит,
Снимет и напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой.
Жив ты или помер -
Главное, чтоб в номер
Материал успел ты передать.
И чтоб, между прочим,
Был фитиль всем прочим,
А на остальное - наплевать!

1943

Родина

Касаясь трех великих океанов,
Она лежит, раскинув города,
Покрыта сеткою меридианов,
Непобедима, широка, горда.

Но в час, когда последняя граната
Уже занесена в твоей руке
И в краткий миг припомнить разом надо
Все, что у нас осталось вдалеке,
Ты вспоминаешь не страну большую,
Какую ты изъездил и узнал,
Ты вспоминаешь родину – такую,
Какой ее ты в детстве увидал.
Клочок земли, припавший к трем березам,
Далекую дорогу за леском,
Речонку со скрипучим перевозом,
Песчаный берег с низким ивняком.
Вот где нам посчастливилось родиться,
Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли
Ту горсть земли, которая годится,
Чтоб видеть в ней приметы всей земли.
Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,
Да, можно голодать и холодать,
Идти на смерть... Но эти три березы
При жизни никому нельзя отдать.

1941

chatlanin: (Default)
Мир я сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь. А пешки? Мы с тобой –
Подвигают, притиснут – и побили…
И в темный ящик сунут на покой.

НМП

Jun. 3rd, 2015 12:51 am
chatlanin: (Default)
Фашистская псарня
(читай "американская" - ch.)

Гитлер вымолвит в Берлине:
"Муссолини, куш!"
- Ляжет в Риме Муссолини,
Толст и неуклюж.

Если Гитлер скажет резко:
"Мой Трезор, ату!"
- Вихрем мчится Антонеску
С плеткою во рту.

Если Гитлер палку бросит,
Говоря: "Апорт!"
- Маннергейм ее приносит,
Радостен и горд.

У стола сидят собачки,
Образуя круг,
Ждут какой-нибудь подачки
Из хозяйских рук.

Но обещанные кости
Ест хозяин сам,
Только плети, только трости
Оставляя псам.


С. Маршак
1941
chatlanin: (Default)
Мы побороть не в силах скуки серой,
Нам голод сердца большей частью чужд,
И мы считаем праздною химерой
Все, что превыше повседневных нужд.
Живейшие и лучшие мечты
В нас гибнут средь житейской суеты.
В лучах воображаемого блеска
Мы часто мыслью воспаряем вширь
И падаем от тяжести привеска,
От груза наших добровольных гирь.
Мы драпируем способами всеми
Свое безводье, трусость, слабость, лень.
Нам служит ширмой состраданья бремя,
И совесть, и любая дребедень.
Тогда все отговорки, все предлог,
Чтоб произвесть в душе переполох.
То это дом, то дети, то жена,
То страх отравы, то боязнь поджога,
Но только вздор, но ложная тревога,
Но выдумка, но мнимая вина.
chatlanin: (Default)
Нежданно-негаданно открыл для себя новую группу - Les Pires. Запал по уши, слушаю взахлеб, альбом за альбомом.
Открытие началось, как детектив. В списке песен одного сборника (которого я даже не слышал) оказалась песня с загадочным названием "Совы нежные". Заинтриговавшись, произвел гугление, в результате чего выяснилось:
  • Существует целое сообщество [livejournal.com profile] sovy_nezhnye. Впрочем, ныне совершенно скурвившееся в унылые посты с фотами сов, так что не рекомендую, разве что мучаетесь бессоницей.
  • В оригинале песня называется гораздо прозаичнее - "Сова", а ранее называлась и того проще - "Сава"
  • Как бы ошибка в слове "Сава" не удивляет, если знать, что - Пелось это французской группой, к русским ни сном, ни духом. И если верить их продюсеру, текст вообще принадлежит некой demoiselle Julie Groen, согласно интернет-легенде - девушке-русистке, с которой общались однокашники приятелей знакомых их знакомых. И разумеется, разыскать русистку не удалось. В общем, думается мне, мамзель - продюсерская выдумка, дабы не возиться с авторскими правами, а слова, на самом деле, принадлежат какому-нибудь безвестному поэту. Причем, судя по сюжету, вполне себе декадентствующему и вполне русско-славянскому. Сперва у него скука на чердаке, "до зарезу" (sic!), потом поход к другу-разбойнику, который по-видимому грабит нашего героя и вешает его на дереве, в буквальном смысле, за шею, после чего незадачливый искатель приключений с суицидальными наклонностями попадает в ад, к черту в котел, пока наконец не оказывается снова на чердаке.
    Совы ли помогли (которые, "не то, чем они кажутся"), или привиделось все, того слушателям неведомо.
  • Ну и последнее - музыка совершенно дивная, балканская, с ритмом 3+4, сама группа французская, текст русский.
    Вот такой он, современный мир: де факто, уже без границ, но с общим падением культуры, сродни нашествию варваров на античный мир, когда мраморные вазы используются под нужники - интереснейший проект умер почти в зародыше, уступив место под солнцем буйным сорнякам дарьямдонцовым и димамбиланам.

На закуску: текст песни и где добрые люди раздают альбомы )

chatlanin: (Default)
1960-е. Годы романтики, возведённой в государственный статус. Годы искусственных морей и воплощённых в жизнь утопий. Одной из них - строящемуся в Сибири Городу Науки - суждено было стать воплощением всей эпохи - физиков-лириков, романтиков от науки и искусства. Здесь побывали и пожили все, кто был тогда на слуху.
Река времени смыла всё, оставив на память только стихи и старые дома.
Город науки
Белла Ахмадулина

Грядущего города контур,
исполненный чистоты.
В нем зданий и теннисных кортов
едва проступают черты.

Нам долго рассказывал мальчик -
строитель о городе том.
Расчетливо, как математик,
возвышенно, как астроном...

Вот циркуль бумаги коснулся,
и виделся нам исполин
в причудливом взлете конструкций,
в разумном гуденье машин.

Слиянье тайги и проекта.
Высокая точность ума.
Сиянье стекла и паркета
в себе сочетают дома.

Волнуемый помыслом дерзким,
в тайге этот город стоит.
Пока еще в возрасте детском,
он мудр и учен, как старик.

Россию омыли наутро
цветы и строенья его.
В них властно вступает наука,
справляя свое торжество.

Он встанет в чертах соразмерных.
Высоко взлетят провода.
И в формах его современных
особая есть правота.

Опровергающий косность
и тяжесть старинных времен,
он весь, как оранжевый конус,
в грядущие дни устремлен.
























chatlanin: (Default)
Песни людей, выстоявших и не отрекшихся от имени русского и веры православной. Когда рухнул последний оплот Руси на Западе, Галицко-Волынское княжество, их гнали почти тысячу лет - мадьяры, ляхи, австрийцы, укры, большевики. Бросали в тюрьмы и концлагеря, убивали, переделывали в украинцев, а они выстояли и теперь дают пример стойкости и мужества остальной Руси. Обратите внимание на язык, живой, полный древнерусских слов, понятный всем нам, не засоренный полонизмами и германизмами. Обратите внимание на слова - насколько дух в них разительно отличается от упоенных плясок на костях, с подвываниями - "ще не вмерла Украина".
Равнение на Подкарпатскую Русь.
Слова А. Духновича (1803-1865)

Я РУCИН БЫЛ, ЕСМЬ, И БУДУ

Я Русин был, єсмь, и буду,
Я родился Русином,
Честный мой род не забуду,
Останусь єго сыном;

Русин был мой отец, мати,
Русская вся родина,
Русины сестры, и браты
И широка дружина;

Великій мой род, и главный,
Міру єсть современный,
Духом и силою славный,
Всїм народам пріємный.

Я свїт узрїл под Бескидом,
Первый воздух русскій ссал,
И кормился русским хлїбом,
Русин мене колысал.

Коль первый раз отворил рот,
Русскоє слово прорек,
На аз-буцї первый мой пот
З молодого чела тек.

Русским потом я питан был,
Русским ищол расходом
В широкій свїт; но не забыл
С своим знатися родом.

И теперь, кто питает мя?
Кто кормит, кто мя держит?
Самое русское племя
Мою годность содержит!

Прото тобї, роде мой,
Кленуся живым Богом,
За печальный пот и труд твой
Повинуюся полгом.

И отдам ти колько могу,
Прійми той щирый дарок,
Прійми вот маленьку книгу,
И сей писменный рядок;

Прочеє же не забуду
Сердца моєго скруху
Пожертвити; -- я твой буду,
Твоим другом и умру.

1851

ГИМН ПОДКАРПАТСКИХ РУСИНОВ

Подкарпатские Русины,
Оставте глубокий сон.
Народный голос зовет вас:
Не забудьте о своем!
Наш народ любимый
да будет свободный
От него да отдалится
неприятелей буря
да посетит справедливость
уж и русское племя!
Желание русских вождь:
Русский да живет народ!
Просим Бога Вышняго
да поддержит русскаго
и даст века лучшаго!

chatlanin: (Default)
Я прошу вас уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи.
Они определяются старинным рыцарским девизом "Ich diene" — "Я служу".
Я служу своей Родине, своей великой России, так как я служил ей все время,
командуя кораблем, дивизией или флотом.



Адмирал Колчак

Крест на месте расстрела адмирала Выпускник Морского кадетского корпуса. Вице-адмирал и Верховный правитель России с диктаторскими полномочиями. Воин и ученый, полярный исследователь, о научной деятельности которого говорят так:

"С моей точки зрения, Колчак был прирожденным ученым. 50 лет назад, когда я пришел в музей, мы с коллегами-палеонтологами работали с коллекциями, привезенными Колчаком. Они и теперь безупречны - четкая систематизация, огромный, блестяще сформированный научный аппарат. Я был связан с членами Географического общества, и они даже в советское время с благоговением говорили об этой его деятельности" - заместитель директора Иркутского областного краеведческого музея Владимир Свинин.
Помимо научной деятельности, защищал Родину на морях и на суше в Русско-Японскую, во Вторую Отечественную. Наградное золотое оружие "За храбрость", которое в дни развала потребовали сдать взбунтовавшиеся матросы, он выбросил за борт со словами: "море мне его дало, морю и возвращаю".
Возглавил Русское государство в самый тяжелый его час, когда все малодушно отступили, включая государя. Бесстрашно пытался спасти его от крушения, понимая, чем это для него кончится в случае поражения. Но проиграл, был всеми предан и мужественно встретил смерть не в уютном Париже, сетуя за мемуарами о коварстве большевиков, а в Сибири, в лютый даже по сибирским меркам мороз, под дулами револьверов, в устье реки Ушаковки при впадении в Ангару. Он все это знал и незадолго до предательства сказал жене Анне Тимирёвой:
Иуды встанут в очередь, чтобы предать меня
Расстрел был по-большевистски тайный и подлый, без суда и следствия и, как водится, с трусливой сопровождающей телеграммкой вождя:
Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин.
Беретесь ли сделать apxинадежнo?
Тело сбросили в ледяную купель, и вода навсегда упокоила своего моряка. И даже после смерти враги не оставили его в покое - десятки лет клеветы и хулы. Только сегодня светлое имя адмирала возвращается к нам.
Во времена застоя, еще задолго до того, как на месте расстрела поставили крест, на одном из прибрежных камней красовался стих неизвестного автора:
Стоит адмирал у замерзшей купели
На небе февральском сияет звезда
Еще не отдали команды расстрельной
Сурово и твердо лицо Колчака

<...>

Замерзший Иркутск, Ангара под ногами
Тревожно гудят поезда вдалеке
Расстрелян Колчак, но останется с нами
А тело досталось холодной реке





Любимая женщина адмирала, Анна Васильевна Тимирёва, добровольно разделила крест мужа на долгие 40 лет, пережила расстрел сына, аресты и ссылки в 1920, 1921, 1922, 1925, 1935, 1938 и 1949 годах, реабилитирована только в марте 1960 года, за 15 лет до смерти. Не имея даже могилы дорогого человека, она оставила в память о нем и о том времени прекрасные стихи, светлые, грустные и очень русские.
Над городом сон, над полями тьма.
Но жизнью ночною живёт тюрьма.

До света огни в коридорах горят.
До света ходят, ключи звенят.

Окно открывается – там и тут –
И сонные люди с постелей встают.

И за спину руки, походкой раба,
Идут туда, где ждет их судьба.

Где жизнь, и работа, и каждая связь
Разбиты, оплеваны, втоптаны в грязь...

1938
Уходили бабы по обетам
От горшков, ухватов и печей
По дорогам ласкового лета
К золотым крестам монастырей.
Шли в лаптях, с котомкой за плечами
И с краюхой хлеба в дальний путь
Степью и дремучими лесами
Вольной жизнью глубоко вздохнуть.
Утешенье вымолить у Бога,
О нехитром счастье попросить.
Далека нелегкая дорога -
Тянется, как от кудели нить.
А вернувшись, долго вспоминали,
Будто с плеч свалили целый пуд,
Будто легче стали все печали
И отрадней самый тяжкий труд.

* * *

Наперекор тюрьме и горю,
Утратам, смерти, седине
К ночному северному морю
Все возвращаюсь я во сне.
Встают и движутся туманы
В рассвете золотой зари
Туда, под старые каштаны,
Где о любви ты говорил...
Где, жизни сдав себя на милость,
На крестный путь ступила я
И где навек переломилась
Судьба печальная моя!

1938
* * *

Под старость лет, придя к долготерпенью
И все простив неласковой судьбе,
Всем сердцем полюби и помышленьем
Клочок земли, доверенный тебе.
И вновь тебе откроются забавы,
Которым прежде даже не был рад:
В росе по утру ласковые травы,
В пролет террасы золотой закат...
И чтобы каждый день твой был отмечен
Крупинкой радости, хоть самою простой,
Событьем станет, радостным, как встреча,
Цветенье роз, посаженных тобой.

Июнь 1957
* * *

Над головой сосновый бор
Шумит, внимательный и строгий,
И игол шелковый ковер
Босые чуть щекочет ноги.
Здесь хорошо бродить, искать
Грибы в медлительной забаве
И понемногу забывать
О страсти, радости и славе.
И, сердцем погружаясь в тьму,
Не бредить счастьем и свободой,
И встретить старости зиму
С холодной ясностью природы.

* * *

Какая нежность беспредельная
В сухой степи осенним днем!
Сияют краски акварельные
Последним гаснущим огнем.
Дороги ровные укатаны,
Атласом лоснится трава.
Улыбка солнца незакатная
Ласкает, как любви слова.
А складки сопок золотистые
Лазурью заливает тень,
И просит сердце, чтобы выстоял
Весь до конца погожий день.
Чтоб меж холмами и низинами,
Где выступает соль, как снег,
Идти весь день дорогой длинною,
Не зная, где найдешь ночлег.
Чтоб было все легко и молодо,
Как сопок голубая мгла.
И чтобы ночь под звездным пологом
Была спокойна и тепла.

* * *

Я крепко сплю теперь; не жду за воротами,
Когда в урочный час
За поворотом в лес вдруг грянет бубенцами
Почтовый тарантас.
На самом дне души, похоронив тревогу,
Живу, и дни идут,
И с каждым днем трудней размытая дорога,
И все чернее пруд.
У этих серых дней душа моя во власти,
У осени в плену.
И кажется порой, что даже грез о счастье
Я больше не верну.

* * *

Передо мной, не в маршальском мундире,
Каким для всех запечатлен на век,
А в чем-нибудь помягче и пошире,
По вечерам один в своей квартире
Такой усталый старый человек.
Весь день он был натянут, как струна,
И каждый шаг ему давался с бою,
И вот теперь настала тишина,
Но нет ему отрады и покою.
Приходит он, из тайников стола
Достанет сверток с снимками рентгена
И смотрит, как на них густеет мгла
В растущих пятнах гибельного тлена,
И знает, что ничем нельзя помочь -
Ни золотом, ни знанием, ни славой, -
Что он совсем один с своей державой
И что идет ему навстречу ночь.

* * *

Полвека не могу принять,
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь.

А я осуждена идти,
Пока не минет срок,
И перепутаны пути
Исхоженных дорог.

Но если я еще жива,
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе.

* * *

И каждый год Седьмого февраля
Одна с упорной памятью моей
Твою опять встречаю годовщину.
А тех, кто знал тебя, - давно уж нет,
А те, кто живы, - все давно забыли.
И этот, для меня тягчайший, день -
Для них такой же, как и все, -
Оторванный листок календаря.

1969
Памятники преходящи и, увы, зависят от настроений толпы. Лучшей памяти человеку, чем стихи, по-моему не бывает.

chatlanin: (Default)
Сегодня мы поговорим о Федоре Ивановиче Тютчеве (1803-1873). Поэт, мыслитель и русский империалист, работал дипломатом в Мюнхене и Турине (1822-44) и цензором Министерства иностранных дел (1844-67). Впервые ввел в русский язык термины "панславизм" и "русофобия".
С оголтелой русофобией Тютчев первый раз столкнулся во время революции 1848-49 годов в Европе. Он исследовал причины такого положения и увидел их в стремлении европейских стран вытеснить Россию из Европы не силой оружия, а презрением. После отмены крепостного права в России Федор Иванович с удивлением обнаружил феномен более страшный: внутренняя русофобия, которая не поддавалась разумному объяснению и в чем тоже следовало разобраться:
Посылаю ... отрывок из письма к Майкову Достоевского, в котором он рассказывает о своей встрече с Тургеневым в Бадене. Аксаков мог бы развить это в статью, которая была бы сейчас как нельзя более кстати. — В ней следовало бы рассмотреть современное явление, приобретающее все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей – кстати, весьма почитаемых. Раньше они говорили нам, и они, действительно, так считали, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т.д., и т.п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она, бесспорно, обладает всем тем, чего нет в России. А что мы видим ныне? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, всё более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. И напротив, мы видим, что никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации, которые допускаются в Европе, нисколько не уменьшили пристрастия к ней. Словом, в явлении, которое я имею ввиду, о принципах как таковых не может быть и речи, здесь действуют только инстинкты, и именно в природе этих инстинктов и следовало бы разобраться.
из письма к А.Ф. Аксаковой от 20.09.1867 г.
К сожалению, вот уже 150 лет, как патология так и осталась неизученной, что уже привело к катастрофам XX века, и неизвестно к чему приведет еще.
Мало кто знает, что Тютчев был не только хорошим поэтом и автором "Умом Россию не понять", но и публицистом и историософом. Его перу принадлежат статьи "Россия и Германия" (1844), "Россия и революция" (1848-49), "Папство и римский вопрос" (1850), "О цензуре в России" (1857) и незавершенный трактат "Россия и Запад" (1848-49), где наиболее важными вопросами были проблемы русофобии и будущей империи. Все эти труды еще предстоит переиздать и осмыслить.
Одним из способов борьбы с русофобией Тютчев видел в панславизме, как объединении в единое государство по принципу славянской крови (XX век уже показал ошибочность этой концепции, критиковал ее и К. Леонтьев, противопоставляя крови дух) и в строительстве Империи. Причем не ради власти, как таковой (как пытались строить империю на Западе от Карла Великого до Римских пап и Наполеона), а ради утверждения духа. Он даже пошел дальше концепции "Москва - Третий Рим". Не строить Третий Рим, а восстановить Второй (в духовном смысле) - вот в чем историческая миссия России.
Запад, видящий до сих пор в России лишь материальное воплощение, материальную силу. Для него Россия - беспричинное действие. Иными словами, будучи идеалистами, они не признают идеи. И, однако, откуда у них берётся перед лицом этой голой материальной силы нечто среднее между уважением и страхом, чувство awe, которое возникает только по отношению к авторитету? Тут ещё присутствует инстинкт, более разумный, чем знание. Что же такое Россия? Что она являет собою? Две вещи: славянское племя. Православную империю. Племенной вопрос не более чем второстепенный, вернее, он не является основополагающим. Это составная часть. Основополагающий принцип - это Православное предание. Россия ещё более Православная, чем славянская. Она хранительница Православия в Империи.
Идея Империи была душой всей истории Запада. Революция убила её, и тогда началось разложение Запада. Однако Империя на Западе всегда была только захватчицей. Это добыча, которую Папы поделили с германскими кесарями (отсюда их распри).

Законная империя ведёт свою преемственность от Константина.

Царь является Государем России в качестве Государя Востока.

Империя едина:
Душа её - Православная Церковь, тело - славянское племя. Если бы Россия в конце концов не стала Империей, она бы не осуществила своего призвания.

Восточная Империя: это Россия в окончательном виде.

Знаменательно: личный враг Наполеона - Англия. И, однако, он разбился, столкнувшись с Россией. Оказывается, именно она была его подлинным неприятелем - битва между ними была битвой между законной Империей и коронованной Революцией.

Вселенская Монархия - это Империя. А Империя существовала вечно. Она только переходила из рук в руки.

Что есть история Запада, начавшаяся от Карла Великого и завершающаяся на наших глазах? Это история узурпированной Империи. Папа, восстав против вселенской Церкви, узурпировал права Империи и поделил их, как добычу, с так называемым Западным Императором. Отсюда вытекает всё, что обыкновенно происходит между сообщниками. Длительная  схватка между  схизматическим римским Папством и узурпированной Западной Империей, окончившаяся для одного Реформацией, то есть противоположностью Церкви, а для другой Революцией, то есть противоположностью Империи.
Наполеон ознаменовал последнюю отчаянную попытку Запада создать собственную Власть, она неминуемо потерпела крах. Воистину, после 1815 года Западной Империи более не существует на Западе. Империя полностью оставила его и сосредоточилась там, где во все времена не прекращалась законная традиция Империи - 1848 год положил ей решительное начало.



Эти идеи Тютчев выразил в программном стихотворении с хорошим названием:
Русская география

Москва и град Петров, и Константинов град -
Вот царства русского заветные столицы...
Но где предел ему? и где его границы -
На север, на восток, на юг и на закат?
Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек...
От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,
От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...
Вот царство русское... и не прейдет вовек,
Как то провидел Дух и Даниил предрек.

1848 или 1849









Федор Иванович одним из первых исследовал важнейшую проблему наличия у цивилизаций, помимо этногеографических ядер, обширных периферий, поразительно точно предсказал судьбу Восточной Европы, обретающейся между Россией и романо-германским Западом, и увидел в этом будущий источник конфликтов, которые мы сейчас наблюдаем. Тютчев предсказывал народам восточной Европы либо объединение с Россией, либо объединение с Западной  Европой в смысле этнической германизации (с точностью до замены на англосаксов). Первый вариант был опробован во второй половине XX века и был дискредитирован. Сейчас множество «переходных» народов стремятся вписаться в структуры коренного Запада, и отсюда проистекают главные напряжения и перипетии европейской политики.
После снятия унизительного запрета России иметь в Черном море флот, наложенный после Крымской войны, Тютчев написал два стихотворения, которые сегодня, когда мы просыпаемся от летаргического сна, звучат так же актуально и ободряюще, как и 140 лет назад, хотя теперь уже приходится бороться не за флот, а за сам Севастополь.
Да, вы сдержали ваше слово:
Не двинув пушки, ни рубля,
В свои права вступает снова
Родная русская земля.

И нам завещанное море
Опять свободною волной,
О кратком позабыв позоре,
Лобзает берег свой родной.

Счастлив в наш век, кому победа
Далась не кровью, а умом,
Счастлив, кто точку Архимеда
Умел сыскать в себе самом, -

Кто, полный бодрого терпенья,
Расчет с отвагой совмещал -
То сдерживал свои стремленья,
То своевременно дерзал.

Но кончено ль противоборство?
И как могучий ваш рычаг
Осилит в умниках упорство
И бессознательность в глупцах?

Ноябрь 1870

Черное море

Пятнадцать лет с тех пор минуло,
Прошел событий целый ряд,
Но вера нас не обманула -
И севастопольского гула
Последний слышим мы раскат.

Удар последний и громовый,
Он грянул вдруг, животворя;
Последнее в борьбе суровой
Теперь лишь высказано слово;
То слово - русского царя.

И все, что было так недавно
Враждой воздвигнуто слепой,
Так нагло, так самоуправно,
Пред честностью его державной
Все рушилось само собой.

И вот: свободная стихия, -
Сказал бы наш поэт родной, -
Шумишь ты, как во дни былые,
И катишь волны голубые,
И блещешь гордою красой!..

Пятнадцать лет тебя держало
Насилье в западном плену;
Ты не сдавалась и роптала,
Но час пробил - насилье пало:
Оно пошло как ключ ко дну.

Опять зовет и к делу нудит
Родную Русь твоя волна,
И к распре той, что Бог рассудит,
Великий Севастополь будит
От заколдованного сна.

И то, что ты во время оно
От бранных скрыла непогод
В свое сочувственное лоно,
Отдашь ты нам - и без урона -
Бессмертный черноморский флот.

Да, в сердце русского народа
Святиться будет этот день, -
Он - наша внешняя свобода,
Он Петропавловского свода
Осветит гробовую сень...

Начало марта 1871

chatlanin: (Default)
Земля моя златая!
Осенний светлый храм!
Гусей крикливых стая
Несётся к облакам.

То душ преображенных
Несчислимая рать,
С озёр поднявшись сонных,
Летит в небесный сад.

А впереди их лебедь.
В глазах, как роща, грусть.
Не ты ль так плачешь в небе,
Отчалившая Русь?

Лети, лети, не бейся,
Всему есть час и брег.
Ветра стекают в песню,
А песня канет в век.











Ну кто еще мог так написать! Догадаетесь, кто?
chatlanin: (Default)
Пересматриваю "Покаяние" Абуладзе, а там Варлам-Лаврентий декламирует прекрасный сонет Шекспира за номером 66.
Вот он в переводе Маршака:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг...
Но как тебя покинуть милый друг!










А это перевод Пастернака:
Измучась всем, я умереть хочу.
Тоска смотреть, как мается бедняк,
И как шутя живется богачу,
И доверять, и попадать впросак,
И наблюдать, как наглость лезет в свет,
И честь девичья катится ко дну,
И знать, что ходу совершенствам нет,
И видеть мощь у немощи в плену,
И вспоминать, что мысли заткнут рот,
И разум сносит глупости хулу,
И прямодушье простотой слывет,
И доброта прислуживает злу.
Измучась всем, не стал бы жить и дня,
Да другу будет трудно без меня.












Обе версии хороши. По сути, талантливый перевод это поэзия не автора, а переводчика, сочиняющего свои собственные стихи по мотивам авторских.

September 2017

S M T W T F S
     1 2
34 5 6 7 89
10 11 12 13 14 1516
171819 20 212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 03:38 pm
Powered by Dreamwidth Studios